Погода и вода t° КРЫМ, КАВКАЗ

Мы ВКОНТАКТЕ поддержите нас

 
 
 
 

"КОМАНДИРОВКА НОМЕР РАЗ"

 
Отрывок 1

Где действительно время пролетает незаметно, так это, как по старинке говорят на моей родине, «на побывке»! Вроде бы и отпуск был немаленький, «сержантский» - тридцать суток. Да ещё в личном деле нашлись два поощрения по «пять суток к отпуску», и «дорожные» - трое суток на «туда и обратно», а пролетели они как один день. Казалось, ещё вчера я на этой платформе стоял в предвкушении скорой встречи с домом, а сейчас провожаю глазами поезд «Москва-Владикавказ», на котором только что сюда приехал, в небольшой городок одной «маленькой, но очень гордой» республики Северного Кавказа. Здесь мне и предстоит ещё без малого год «стойко и мужественно переносить все тяготы и лишения военной службы». Было время, когда я вполне серьёзно планировал после «срочной» подписать контракт, и даже имел неосторожность сообщить об этом командиру роты (вот он теперь и «дерёт с меня три шкуры» - лепит из меня толкового «контрабаса»). Но, если честно, после отпуска, после домашних разносолов и самогоночки, «поцелуев-обнимашек» желание стать «военным, красивым, здоровенным» весьма ослабло.
Ладно, поживём – увидим… Надо двигать в часть. Хотя, формально у меня времени – до вечерней поверки, а сейчас только начало шестого утра, можно пойти ещё погулять по городу, позвонить домой, сказать, что доехал нормально, чего-нибудь прикупить. Надо только сначала определить куда-то тяжёлую сумку. Если не переться сдуру через КПП-1, не «палить» себя в журнале у дежурного, а махнуть через КПП-2, коим гордо называются, покосившиеся, скрипучие ворота для выхода техники, калитка и облезлый вагончик для наряда, то, можно бросить сумку в десант «бэхи» и идти обратно в город. Наряды по КПП-2 и по парку БМ батальона свои, не «сдадут» – они от нашего батальона, потому как и техника стоит там только нашего батальона, то есть подразделений тридцатиминутной готовности, остальные машины полка – в парке под охраной караула, а наши вот они – сразу перед казармой. Как поднять тент на машине, не срывая простенькой пластилиновой печати, я знаю, сам не раз ходил дежурным по этому парку. И уж конечно знаю, где мой механик-водитель прячет башенный ключ, дабы избежать его непременной потери или «приватизации» другим «мехводом» и последующего за этим неизбежного и жёсткого «воспитания с промыванием» от техника роты. Вообще, каждая наша БМП была своего рода «личной каптёркой» механика-водителя, за которым она закреплена. Всякий «мехвод» относится к категории солдат, отличающейся поразительной запасливостью и умением быстро и эффективно тянуть всё, «что плохо лежит», и только ему одному известно какие «ништяки» и в каких «нычках» запрятаны в его родной «бэхе». Такой вот личный шкафчик весом в четырнадцать тонн… Техник роты снисходительно закрывает на это глаза, при условии конечно, что машина этим механиком-водителем обслужена, «обласкана» и готова выполнять боевую задачу по «первому зелёному свистку в небо». Старший прапорщик вообще на многое закрывает глаза, потому как любит своих механиков как детей родных и может простить им многое, кроме одного – нерадивого отношения к вверенной технике.
Переулками, дабы не попасться на глаза дежурному по КПП-1 или, не дай Бог, кому-то из офицеров батальона, спешащему на службу, подхожу к части со стороны второго КП. За забором видна моя казарма, по которой где-то в глубине души (где-то очень глубоко!) я, наверное, немного даже соскучился. Подхожу к калитке и, опаньки… Наряд не наш! Со второго батальона бойцы. Ну, ничего, у меня в сумке пять блоков сигарет, думаю, за пару пачек договоримся, чтобы парни «забыли» как я зашёл и вышел через КПП.
- Здорово, пацаны! – протягиваю дежурному, младшему сержанту, «военник» и «отпускной».
- Здорово! Есть курить?! – почти хором спрашивают бойцы, видя, что я из отпуска, и понимая, что я «затаренный».
Отдаю почти полную, вскрытую на вокзале пачку и пока она «дербанится» «по-братски», но со скоростью, которой позавидуют пираньи при употреблении тушки среднего по размерам зверька, замечаю через открытую калитку, что машин первого батальона нет. Совсем нет!
- А где машины первого «бата»?! – спрашиваю сержанта с наслаждением затягивающегося нормальной, «цивильной» сигаретой.
- Так это… На полигоне. А есть чего «похавать»? – смотрит на меня сержант глазами, исполненными самой неподдельной любви и надежды, и добавляет то, от чего я, мягко сказать, «охреневаю»: «А! Ты ж из отпуска! Ты ж не знаешь! Первый батальон на войну едет».
Твою ж мать… Накрылось моё «погулять, позвонить», да и вообще, в ближайшем обозримом будущем, похоже, весёлого будет мало…
Дома, когда мама после просмотра по телевизору новостей начинала плакать и причитать: «Это же там, совсем рядом с вами! Вас же тоже туда пошлют!», я успокаивал её словами, которые нам говорил замполит ещё с августа, когда «полыхнул» Дагестан: «Нас туда не отправят. Никто не даст «оголять» республику! Там своих идиотов хватает, а мы здесь на всю республику чуть ли не единственная полноценная боевая часть! Будем здесь, дома «бряцать оружием», чтобы тут ещё один «дагестан» не случился!» И там, дома, в глубине России, по телевизору, всё это казалось таким далёким, нереальным, ненастоящим… А вот сейчас, когда мне так запросто и буднично сказали «ты едешь на войну», всё совсем иначе… Я вдруг вспомнил случай трёхмесячной давности…
Будучи разводящим, я сидел в курилке возле караульного помещения. На лавочке напротив сидел ПНК – замполит нашей роты и разговаривал с зашедшим к нему поболтать дежурным по парку («караулка» находится на территории парка) – зампотехом одной из танковых рот. Об этом танкисте, надо сказать, в полку ходили легенды… Байки и рассказы о его отваге и смелости в «первую чеченскую», которые он очень не любил и пресекал, оставляя солдатам возможность самим «допридумать-досочинять» и сущая правда о том, что устройство танка он знал лучше, чем содержимое своих карманов. А ещё он много пил. Командиры, как могли, закрывали на это глаза, и не увольняли его из уважения к его «чеченским» заслугам и не желая терять уникального специалиста-«технаря». Дважды он получал капитана и дважды за какие-то подвиги «по-пьяни» четвёртой капитанской звёздочки его лишали. Так и служил вечным «старлеем», вечным «зампотехом». И вот он, рассказывая со смехом очередной анекдот, вдруг замолчал, сделался каким-то очень серьёзным и грустным и тихо сказал: «Так не хочется опять на войну ехать, Андрюха! А скоро придётся… Вот увидишь! Придётся…»
Ну, на войну, так на войну… Забираю у сержанта свои документы, под одобрительное «Спасибо, братан!» дарю им ещё одну пачку сигарет и иду через пустой парк и плац к своей казарме. Во всех окнах горит свет, по «располаге» мелькают какие-то силуэты, но на улице пусто, никто не выбегает на зарядку, хотя уже минут пятнадцать должны «наматывать круги». Значит, точно, происходит что-то неординарное, а я всё-таки надеялся, что парни на КП пошутили…
В казарме суета и сборы полным ходом. На «взлётке» повзводно лежат бронежилеты, каски, вещмешки, оружие. Вон и мои «бронник», каска, а сверху на нём мой АК и «подствольник». Может, всё-таки тревога какая-нибудь учебная, с обязательными в этом случае бесконечными строевыми смотрами и прочим «геморроем»? Ко мне подходит «Курок», командир первого отделения, он оставался вместо меня «замком».
- Здорово! Вовремя ты успел… - улыбается и с плохо скрываемым облегчением протягивает мне кипу каких-то списков, ведомостей, накладных и прочей армейской бюрократии. Теперь это моя головная боль. Как говорится, «пост сдал, пост принял»
- Здорово! Куда едем?
- Туда…
- Понятно…
Из канцелярии выходит и замечает меня старшина роты.
- О! Здорово!
- Здравия желаю, товарищ старший прапорщик!
- Успел, приехал. Молодец! – улыбается и жмёт мне руку, а потом серьёзно и гораздо тише добавляет: «Хотя, может ты и дурак, что вернулся…» И тем же быстрым шагом удаляется по своим «старшинским» делам в сторону каптёрки.
 

Отрывок 2

    Следующие пять дней мы провели на полигоне. Поставили палатки (заодно проверили их комплектность и исправность) и целыми днями что-то получали и «дополучали», что-то укомплектовывали и «доукомплектовывали», а когда личный состав занять было нечем, то по старой доброй армейской традиции посыпали дорожки палаточного городка песком, выкладывали их галькой, выравнивали всяческие «таблички и бирки». К чести «тыловиков» надо сказать, что обеспечение было на «широкую ногу» и нам было что «дополучать». Всем выдали невиданные до этого «горки», горные ботинки с шипами на подошвах, камуфлированные свитера (те самые «вшивники», которые ещё совсем недавно в части мы старательно прятали под камуфляжем, чтобы, не дай Бог, не узнал старшина). «Пришлись по душе» бойцам и вязаные шапочки, которые лёгким движением раскатывались в маски-балаклавы. Уставные шапки были тут же убраны в вещмешки и «нычки», офицеры очень быстро махнули рукой на попытки «привести форму одежды личного состава, согласно установленного образца», да и сами всё чаще стояли в строю в этих самых шапочках. Каждый боец приторочил к своему вещмешку новый бушлат и ватные штаны, а «мехводы» и наводчики-операторы гордо щеголяли в новеньких удобных «танкачах». Правда, надевали они их только по вечерам, так как всё светлое время суток проводили в парке на своих «бэхах», вместе со всевозможными «технарями» от техника роты до зампотеха полка.
К подготовке боевых машин отношение было очень серьёзное. Заодно учили экипажи маленьким хитростям эксплуатации и ремонта техники в полевых и боевых условиях. Знания под грифом «Если что, я вам этого не показывал». Хитрости, о которых не прочтёшь в руководствах и памятках, навыки, которые приходят только в бою, зачастую противоречащие официальным учебникам, требованиям безопасности, а то и законам физики. И некоторым из нас они впоследствии спасли жизнь. Готовили не к параду… Проверяли, тестировали и ремонтировали ходовую часть, силовую и вооружение. Особое внимание было к средствам связи. «Выпотрошили» наверное все полковые склады запчастей и если что-то барахлило или было неисправно, меняли не какую-то конкретную деталь, а весь узел целиком.
Как-то само собой, «по умолчанию» стало особо непринято разговаривать на тему «куда едем». Не из-за какого-то страха и не из-за мистического опасения что-то «накаркать» или «сглазить». Нет. Страха, как такового, не было. Нельзя полноценно бояться того, чего ещё в полной мере не осознаёшь. Наши «познания» ограничивались просмотренными когда-то фильмами и прочитанными книгами. В кино «про войну» умирают просто, красиво и «совсем не больно» (если конечно память «услужливо» не подкинет кадры из «Чистилища» Невзорова). «Двум смертям не бывать», «пули на нас ещё не отлиты», как говорится… «Ложку дёгтя» к нашей мальчишеской, гусарской браваде «подкинули» медики. В один из дней нашего пребывания в палаточном лагере приехала медицинская «шишига» из медсанбата и началась медкомиссия. Очень необычная и своеобразная медкомиссия… На каждого бойца завели медицинскую карточку, в которую скрупулёзно записали все обнаруженные на теле шрамы, родинки, родимые пятна, татуировки и прочие «особые приметы», у каждого состригли прядь волос и положили в специальный пакетик, прикреплённый к медицинской карте. На вопрос: «А зачем это всё?» медсёстры отводили глаза и отвечали нарочито грубо: «Отставить вопросы, солдат!» Да и задали им этот вопрос, в общем-то, пару-тройку раз. Все и так поняли зачем. После этого визита медиков на какое-то время стало тоскливо на душе. Ещё не страшно, нет! Именно тоскливо и неприятно холодно где-то внутри от понимания того, что скорее всего ты не «как в кино» картинно упадёшь с мужественным лицом, прикрыв рукой расползающееся пятнышко крови на груди, а будешь орать от нестерпимой боли и срывать с себя лоскуты собственной кожи, пытаясь сбить пламя, сгорая живьём в БМП, или смотреть, умирая, на собственные кишки, вывалившиеся из распоротого осколком живота, или… Да, мало ли как оно может быть… Смерть – баба с фантазией! И тебе придётся, по этим самым «родинкам, шрамам, наколкам» сортировать куски твоих товарищей по чёрным пакетам, или кому-то из них твои… Или лежать «неопознанным грузом 200» в ростовском «морозильнике» в ожидании, пока государство «раскошелится» на дорогостоящий анализ ДНК…
Видимо, почувствовав, «витавшее в воздухе» унылое настроение, как всегда, разрядил обстановку замполит батальона (всё-таки, замполиты – очень нужные в войсках люди, что бы про них не говорили). Наш замполит был непревзойдённым мастером витиеватого армейского мата и забористого солдатского юмора! Его «проповеди» на вечерних поверках разбирали на цитаты, а «подаренные» им меткие прозвища «прилипали» к бойцам намертво до самого дембеля. В тот день он был особенно красноречив… И уже через пятнадцать минут от начала построения весь личный состав батальона загибался от хохота и ржал «в голосину» над «особыми приметами на яйцах товарища», над «проснувшейся отдельно головой» и прочей армейской «чернухой», от которой «у нормального человека бегут мурашки калибра 7,62 по коже». Сугубо гражданскому читателю стоит пояснить: солдатский «чёрный» юмор на войне никогда и ни за что не учит смеяться над смертью товарища, он учит смеяться «в лицо» своей смерти и это часто помогает её избежать!
В настроении батальона появилась некая внезапная «взрослость», какая-то внутренняя собранность личного состава. Вчерашний мальчишка, отслуживший каких-то полгода, «слон», невзирая на «лычки и сроки службы», мог оборвать разговор на «скользкую» тему: «Хорош, базарить! Куда скажут, туда и поедем!» И никто из «стариков и дедушек» ему не «предъявлял», что он так «буро разговаривает». Вообще, непременный глупый атрибут армии того времени «дедовщина» на войне как-то стремительно трансформировалась в нечто правильное, взрослое и по-настоящему мужское. «Слоны», «черпаки», «старики» и «дедушки» стали братьями. Старшими и младшими братьями одной семьи. Старшие «на совесть» учили младших, потому как понимали, что от умения или неумения оных зависит и их жизнь в том числе, а младшие беспрекословно слушались старших по той же причине. Самым «упёртым приверженцам традиций» из числа старослужащих доходчиво «объяснили» ребята из их же призыва. Да и мало было тех, кто не понял простую истину: «Завтра он либо прикроет твою спину, либо в неё выстрелит. Так что, выбирай кто ты: «охреневший дедушка» или «старший братишка»». Легко и «безболезненно» отпал и «национальный вопрос». В батальоне служили парни двадцати восьми национальностей. Были даже немец, грек и хант. Было достаточно много «представителей Кавказа» и «мусульманского мира»: ингуши, осетины, лезгины, аварцы, кабардинцы, балкарцы, чеченцы, татары. С какого-то момента многие из них, говоря о своей национальности, начали добавлять впереди слово «русский». Только некоторых из них в день отъезда из полевого лагеря мы не увидели в строю. Не знаю, может их «забраковали особисты», может они дезертировали «из религиозных побуждений». Мы встречали их потом, после командировки, в расположении части. С ними очень жёстко «поговорили» их единоверцы из числа тех, кто в то утро остался в строю и слушал короткий молебен православного батюшки и напутственную речь командира полка…